Я перевернул мертвое тельце, мне вдруг сделалось интересно. Захотелось убедиться, что Джемисон наврал. Мне часто этого хотелось. Мне вообще хочется, чтобы мир ни в чем не был похож на тот, каким его видит Джемисон. Я пригладил торчавший мех, и мне сделалось не по себе, словно тем, что я вот так распластал мертвого крота, чтобы его разглядеть, я вновь могу причинить ему боль. Коготки на маленьких лапах-лопатках царапнули по шероховатой палке. Я вздрогнул и замер: оказалось, что Джемисон был прав! Выходит, теперь я должен верить ему и тогда, когда он за столом начнет снова убеждать нас, что крота можно испугать до смерти щелчком по носу или громким звуком: например, ударить чем-нибудь железным по ведру. Да что там! Достаточно просто оставить их в ведре на денек — без пищи крот долго не протянет. Возможно, он говорит правду. Наверняка не раз сам такое проделывал. Не сомневаюсь. А теперь вот травит их своей отравой из червяков.
Только посмотришь, как он ее готовит, — враз стошнит. Наверное, он ненавидит червей так же сильно, как кротов, раз так усердствует. Он посыпает червей ядовитым порошком и перемешивает хорошенько. Представляете? А затем, весело насвистывая, направляется туда, где, как ему известно, еще водятся кроты, а гадкое ведро болтается сбоку.
Любой другой давно бы уже отступился. Кого хочешь стошнит, попробуй он повторить то, что делает Джемисон. Отец бы, пожалуй, сказал: «Сколько тут кочек! Поди знай, в каких из них кроты», и просто растоптал бы их, а через пару дней посмотрел бы, где появятся новые.